Подписаться на новости э-почты!
Соглашаюсь с тем, что мои персональные данные собираются, обрабатываются и хранятся в системе страницы www.gestalt.lv.

''Психотерапия – это не замена жизни, а ее генеральная репетиция.'' Ирвин Ялом



Об истории гештальт-терапии и о себе

Лаура Перлз

Это выдержки из нескольких работ Лауры Перлз и (в большей степени) интервью с ней, опубликованных в журналах Voices и Gestalt Journal. Это не альтернатива «Помойному ведру» Перлза, но взгляд «с другой стороны», для кого-то, может, и неожиданный. При переводе я специально не сглаживал неровности языка (что не исключает, впрочем, неровностей самого перевода). Хронологическое расположение материала тоже довольно условно. Я также оставил повторения, которые сложно было исключить из контекста. Впрочем, принимаются (для рассмотрения) любые предложения по дальнейшей редактуре текста.

Laura Perls

Сокращения имен: ЛП — Лаура Перлз, НК — Ниджоул Кудирка, ЭР — Эдвард Розенфельд, ДР — Дэниел Розенблатт, ЭМС — Э. Марк Стерн, РК — Ричард Кицлер.

Германия и гештальт-психология

ЛП: Когда мне было шестнадцать, у меня произошло то, что называется «нервным срывом», но я просто… была в замешательстве и влюблена в человека намного старше меня. Моя семья все это мудро пресекла. На несколько месяцев я попала в то, что называлось санаторием — с адлерианским психологом во главе. Здесь я впервые услышала имя Фрейд, прочитала «Толкование сновидений» и «Психопатологию обыденной жизни». Так что я заинтересовалась этим. Спустя некоторое время я поступила в юридическую школу, потому что в то время все мы были левыми и стремились сделать что-то хорошее или социально полезное. [3]

ЛП: …Затем я начала изучать психологию с Гельбом и Гольдштейном, там же встретилась с Фрицем. Это было в 1926, в 1927 начался наш роман. [3]

НК: В гимназии Вы начали проявлять интерес к литературе?

ЛП: В литературе мне очень хорошо давались языки — греческий, латинский, французский. Английский был единственным языком, который я никогда не изучала. Я читала всю современную литературу, классическую и современную литературу. Не думаю, что в немецкой литературе от средних веков до современности осталось что-то, что я не читала.

НК: Вы находили чтение классической литературы более забавным и интересным, нежели чтение психологической литературы?

ЛП: Я никогда не считала психологическую литературу ужасно интересной, но на самом деле, гештальт-литературы тогда и не существовало, хотя она уже создавалась. Например, когда Вертгеймер читал свои лекции о продуктивном мышлении, а Курт Гольдштейн замышлял и описывал свою организмическую концепцию. В то время Гольдштейн — вместе с Гельбом — писал небольшие статьи о людях с повреждением мозга, о том, как они заново интегрировали деятельность, читали и развивали компенсации.

НК: Вы также сказали, что где-то тогда же стали проявлять интерес к современному танцу.

ЛП: Я занималась современным танцем с восьми лет. Начинала с Делькраузом, это было еще до Первой мировой. Мне было девять лет, когда началась война. Тогда нашего преподавателя, танцора из Штутгарта, забрали в армию, и мне пришлось прерваться на несколько лет. Но с тринадцати-четырнадцати я начала заниматься по системе Лёвелина, которая была связана с Рудольфом Штайнером и штайнеровскими школами. Позднее я обнаружила, что они делали что-то очень близкое к техникам йоги и дзена. Интерес к этому у меня сохранялся в течение всей жизни. И в Южной Африке нашелся человек, работавший в лёвелиновской системе, и мы занимались с ним у меня в саду дважды в неделю. Я хотела, чтобы Фриц присоединился к нам. В то время ему казалось, что все это девченочьи забавы, скука и он предпочитал катание на коньках, а позднее полеты. Много позже, года за два до его смерти, когда он стал задумываться о телесном осознании и той роли, которую оно играло в Исалене, он сказал: «Ты никогда ничему меня не учила». Я ответила: «Конечно, нет, ты не хотел этому учиться».

НК: Вы говорили, что в течение жизни у Вас было множество друзей-художников, Вы очень много общались с ними. Могли бы Вы сравнить Ваших друзей-художников и друзей-психологов, терапевтов? Чувствуется какая-нибудь разница?

ЛП: С течением времени она все больше разочаровывала. Знаете, первые психологи, стоявшие у истоков, развивавшие новые направления в психоанализе, были интересными людьми. Некоторые, как Гольдштейн, были абсолютными гениями. Гельб, некоторым образом, был известным преподавателем. Он был ненадежен, особенно как руководитель, мы с ним не очень хорошо сработались. Люди, которые тогда интересовались психологией, все были, в некотором роде, художниками. Не было такой большой разницы. Они были артистами. Фриц был более художник, чем ученый. На самом деле, я большая школярка, чем Фриц. Тот был очень проницателен и интуитивен. У него были математические мозги, которых у меня нет. Я не очень хороша в математике. Он превосходно в ней ориентировался. В то время психология, особенно психотерапия, становилась искусством, несмотря на все попытки сделать ее наукой. Те, кто по-настоящему эффективно занимались ей, были художниками.

НК: Что, по-Вашему, произошло в этой области к настоящему моменту?

ЛП: Я думаю, психология в Америке стала слишком академичной, люди, которые участвовали и участвуют в наших тренингах, специализировались слишком рано и вовсе не получили более широкого гуманистического образования. Кроме нескольких. Те, кто получил, и сейчас становятся, в некотором роде, выдающимися людьми. [3]

ЭР: Вы уже были психологом, когда жили в Берлине?

ЛП: У меня была докторская степень по психологии и психоаналитическое образование; я уже закончила проходить личный психоанализ. Еще я училась в Берлинском институте и, позднее, в Амстердаме. Сначала я была гештальтистом, а после стала аналитиком. Фриц был сначала аналитиком, а затем пришел в гештальт, никогда не погрузившись в него полностью.

ЭР: Был ли гештальт-подход в то время, в основном, перцептуальным? Интересовались ли Вы экспериментальной работой?

ЛП: Он был расширен в работах Курта Гольдштейна в общий организмический подход. И Фриц, и я работали с Гольдштейном. Фриц несколько месяцев был его ассистентом, а я студенткой в течение нескольких лет. Много экспериментов я выполнила в Институте для ветеранов с повреждениями мозга. [2]

ДР: А Ваш опыт касался больше философии и психологии?

ЛП: Я погрузилась непосредственно в гештальт-психологию. Она соблазнила и увела меня прочь от права и экономики. Еще учась на юриста, я слушала лекции Гельба. Он был очень хорошим лектором. Он был интересен. Он был грамотен. Его взгляды совершенно отличались от взглядов традиционных психологов. Позже еще большее впечатление на меня произвели Вертгеймер и Гольдштейн. Гельб был превосходным лектором по введению в гештальт, но нелегким руководителем для моей диссертации.

ДР: Что привело Вас к психоанализу?

ЛП: Фриц. Я увлеклась психоанализом, потому что хотела понимать тот жаргон, который они с одним другом все время употребляли, понимать, о чем они говорят. Они дико анализировали все вокруг, включая меня. Мне тоже хотелось.

ДР: Как Вы попали туда?

ЛП: Фриц проходил анализ у Клары Хаппль, она была фрейдисткой, обученной в Берлине, я тоже стала проходить у нее анализ.

ДР: Сколько времени Вы были с ней, и на что это было похоже?

ЛП: С ней я была только шесть месяцев, может чуть больше. Потом она переехала в Гамбург, так что я обратилась к Карлу Ландауэру, который был тогда настоящим аналитиком.

ДР: Каким был Ваш опыт пациента в психоанализе?

ЛП: На меня гораздо большее впечатление произвел Ландауэр, который был необыкновенно яркой личностью и либералом в психоанализе. Он близко дружил с Ференци и Гроддеком, когда те уже работали на грани дозволенного. На самом деле, просто более независимо, более активно. [7]

Почему мы называем наш подход гештальт-терапией? «Гештальт» — холистическая концепция (ein Ganzheitsbegriff). Гештальт — это структурированная сущность, которая есть нечто большее или отличное от суммы своих частей. Это фигура переднего плана, которая выделяется на своем фоне, она «существует». Термин «гештальт» вошел в психологический словарь из работ Вольфганга Кёлера, который применил принципы из теории поля к проблемам восприятия. Гештальт-психология в дальнейшем была развита Максом Вертгеймером, Гельбом и Гольдштейном, Коффкой и Левиным, их коллегами и учениками. Работы Вертгеймера, Коффки и Левина были особенно важны для развития гештальт-терапии. Любому, кто хочет вполне понять гештальт-терапию, было бы неплохо изучить труды Вертгеймера о продуктивном мышлении, Левина — о незавершенном гештальте и критической важности интереса для формирования гештальта и Курта Гольдштейна — об организме как неделимой целостности.
Организмический подход Гольдштейна, связанный с теорией саморегуляции организмов Вильгельма Райха становится в гештальт-терапии постулатом о континууме осознания, свободно текущем формировании гештальтов, при котором то, что представляет наибольший интерес и важность для выживания и развития индивидуального или социального организма, становится фигурой, выходит на передний план, где может быть полностью пережито и ответственно переработано.

Но наиболее существенный вклад Райха в развитие гештальт-терапии заключается в его признании идентичности мышечных напряжений и структуры характера. Характерная броня, воплощенная в обсессивном характере, — это фиксированный гештальт, который становится препятствием для непрерывного формирования гештальтов. Однако практическая сосредоточенность на телесном осознании стала частью гештальт-терапии не через Райха, а из-за моего долгого опыта занятий эуритмикой и современным танцем, моего изучения работы Людвига Клагеса «Ausdrucksbewegung und Gestaltlungskraft» (экспрессивное движение и творчество) и моего осознания методов Александера и Фельденкрайса задолго до развития биоэнергетики и других телесных терапий. Работа с дыханием, позой, координацией, голосом, чувствительностью и движением стала частью моего терапевтического стиля уже в 30-х годах, когда мы еще называли себя психоаналитиками. [1]

ДР: Что еще повлияло на развитие гештальт-терапии?

ЛП: Мы все брали что-то из восточных философий и их холистического подхода.

ДР: Когда Вы говорите «восточная философия», что Вы имеете в виду, конкретней?

ЛП: Буддизм и восточную литературу в переводе. Когда я была молодой, постоянно выступал один индийский поэт, и мы читали его. В то же время писал Герман Гессе, и мы получали его труды прямо из печати. Позже я прочитала «Дзен и искусство стрельбы из лука». У меня также были упражнения с Востока — современный танцевальные движения, которые в большой степени основывались на восточных принципах и движениях, чем на западных, а именно на балете, который не обеспечивает поддержку. Он похож на колоратурное пение и может быть прекрасен сам по себе. [7]

ЭМС: Были и другие корни, не правда ли? Феноменологического происхождения?

ЛП: Совершенно верно. Мы читали Хайдеггера и Шелера на семинарах у Курта Гольдштейна. Шелер должен был стать профессором философии во Франкфурте, он даже прочитал вводную лекцию до отпуска, перед которым он и умер. На его место пришел Пауль Тиллих, у которого я училась два года. Тиллих и Мартин Бубер, другой мой учитель во Франкфурте, оказали на меня большее влияние, чем любые психологи или психоаналитики. Меня впечатлило то, как они уважали людей. [4]
Постепенный переход от психоаналитической к гештальт-ориентации отражен в книге «Эго, голод и агрессия», впервые опубликованной в 1942 г. Я написала для нее две главы, гештальтистские в основе: «Комплекс пустышки», в котором описывается фиксированный гештальт, препятствующий изменению, и «Значение бессонницы», которая описывается как незавершенный гештальт, незаконченная ситуация, не дающая нам спать. В этой книге мы перешли от исторически-археологической фрейдистской точки зрения к экзистенциально-экспериентальной, от психологии кусочков ассоциаций к холистическому подходу, от чисто вербального к организмическому, от интерпретации к прямому осознанию Здесь и Сейчас, от переноса к реальному контакту, от концепции эго как предмета, имеющего границы, к концепции эго как самого граничного феномена, являющегося текущей контактной функцией идентификации и отчуждения. [1]

Южная Африка, психоанализ, «Эго, голод и агрессия»

ЭР: Давайте поговорим об ассимиляции.

ЛП: Это как раз то, как начинался гештальт, еще в Южной Африке. Он начинался с концепции сопротивления, которую в психоанализе всегда понимали как анальную особенность. Тогда Фриц Перлз написал статью для психоаналитической конференции в Чехословакии в 1936 г., озаглавленную «Оральные сопротивления». Эта статья изначально была основана на исследовании, которое я проводила раньше, в Берлине, когда у меня родился ребенок: методы кормления и отлучения от груди младенцев. [2]

ДР: Ну, это было одно из самых ранних отклонений от традиционного психоаналитического мышления.

ЛП: Фриц расширил мои заметки до лекции, которую он прочитал на Международном психоаналитическом конгрессе 1936 года в Мариенбаде и которую впоследствии переработал в главу о психическом метаболизме в «Эго, голоде и агрессии». [7]

ЭР: Обсуждал ли психоанализ все сопротивления помимо анальных?

ЛП: Я думаю, Фрейд говорил, что развитие осуществляется посредством интроекции, но если интроекция дальше не изменяется, она становится блоком; она становится идентификацией. Интроекция, по большей части, не осознается. И, действительно, в каждом пациенте мы видим, что они сознательно имитируют то, чем они восхищаются, и то, что им нравится, но они интроецируют, не осознавая, то, что не могут переварить по-другому. [2]

ЭР: Чего я не понимаю, это что такого радикального было в новой теории Фрица о сопротивлении. Я перечитывал «Эго, голод и агрессию» и…

ЛП: Что Вы называете радикальным?

ЭР: Это не так радикально для меня, поскольку я не имел фрейдистских корней. Вдобавок к чтению «Эго, голода и агрессии» я перечитал «Внутри и снаружи помойного ведра», пытаясь как-то понять развитие гештальт-терапии. Что я продолжаю видеть — то, что основа — это фрейдистский психоанализ; плюс гештальт-психология, но психоанализ был доминирующим психологическим weltanschuanng (мировоззрением).

ЛП: Действительно, вначале, когда был написан «Эго, голод и агрессия», мы еще называли себя психоаналитиками, правда, ревизионистами.

ЭР: Правильно. Подзаголовок «Эго, голода и агрессии» гласил: «Пересмотр фрейдовских теории и метода». Но я не понимаю, что радикального было в статье «Оральные сопротивления» и в материале об ассимиляции интроекта и т.д. В те времена это звучало так чуждо фрейдистскому уху?

ЛП: Да. Это был плевок в лицо их теории сопротивления: анальному развитию. Мы также отвергали теорию либидо.

ЭР: Я слышал от Фрица, когда он вспоминал о тех временах, что он ехал на чешскую конференцию в 1936 г. с чувством, что его работа является вкладом в психоанализ, а он станет великим психоаналитиком.

ЛП: Кроме одного-двух людей, все его там отвергли. Одним был мой бывший аналитик, с которым мы дружили. Его звали Карл Ландауэр, он был убит нацистами, поэтому его никто не знает. Он основал Франкфуртский психоаналитический институт вместе с Фридой Фромм-Райхман и Хайнрихом Менгом. Они были моими первыми учителями. Ландауэр был моим аналитиком, а Фрида — первым преподавателем психоанализа.

ЭР: В процессе тренинга Вы прошли тщательный анализ?

ЛП: Два с половиной года, каждый день.

ЭР: И в то же самое время вы работали с гештальт-психологами? Вы работали с Гольдштейном?

ЛП: В то же время. Это было очень противоречиво, я пребывала в ужасном замешательстве, до такой степени, что почти засыпала как павловские собаки в ответ на двойной стимул.

ЭР: Это было слишком.

ЛП: Да. Они как-то не совмещались. Они противоречили друг другу во всем. Мне понадобилась целая жизнь, чтобы интегрировать их.

ЭР: Вы еще работали с Ландауэром, когда переехали в Амстердам?

ЛП: Нет. Я завершила анализ в 1928 или 1929 и вышла замуж в 1930. Позднее, в Амстердаме Ландауэр был нашим другом.

ЭР: Практиковали ли Вы, когда приехали в Южную Африку?

ЛП: В Берлине я только начала свою практику, у меня было мало пациентов. Я еще работала с супервизией Отто Фенихеля. Он был великолепным писателем и теоретиком, но отвратительным учителем! Он совсем ничего не говорил. Время и деньги были потрачены впустую. Он просто сидел и слушал мои отчеты, явно соглашаясь с большей их частью; и он ничего не говорил.

ЭР: Когда вы приехали в Южную Африку, насколько я знаю, Фриц начал практику…

ЛП: Я начала через три месяца, потому что не говорила по-английски.

ЭР: А Фриц говорил?

ЛП: Он уже побывал в Америке. Инфляция, Вы знаете, в 1923 — 1924, инфляция заставила его покинуть Германию и отправиться в Америку. Он думал, что останется там, но в тот раз она ему не понравилась. Тогда она казалась слишком грубой. Он приехал из Берлина, который в то время был центром европейской культуры: всё [было там], Макс Рейнхардт, Брехт, Курт Вайль, Баухаус, великие писатели.

ЭР: Как только Вы начали изучать английский в Южной Африке, Вы приступили к практике. Чья идея была, организовать психоаналитический институт? Это решилось до того, как вы приехали туда?

ЛП: Мы, собственно, за этим туда и ехали. Нас отправила Международная ассоциация, Эрнст Джонс, который в то время был ее президентом. Именно он послал нас в Южную Африку и договорился о нашем прибытии туда. Сначала он был очень дружелюбен и много помогал. Затем он поехал на конференцию в Люцерне, в 1938, там произошел скандал и было принято решение, что никто, в тот момент не работавший в Европе тренером, не может быть тренером или преподавателем где-то еще. Таким образом, мы были вынуждены свернуть наш обучающий институт в Южной Африке. Но к тому времени наша практика уже устоялась. Это было во время войны. Я работала от десяти до тринадцати часов ежедневно, шесть дней в неделю, иногда и по воскресеньям. Мне тогда шел третий десяток, начало четвертого, и я была весьма энергична. Однажды я зашла в кухню, в восемь вечера, и сказала горничной: «Я совершенно измотана». Она удивилась: «Да что Вы делаете? Вы ж сидите и разговариваете!»

Но уже тогда, в конце 30-х, я уделяла внимание не только тому, что люди говорят, и интерпретациям, но и их дыханию и координации. Я начала работать с телом и садилась напротив своих пациентов. В то время Фриц был еще привязан к кушетке, и он не избавился от нее полностью впоследствии. Но я никогда не использовала ее снова. Если я хотела, чтобы кто-то лег, я предлагала лечь на пол, который обеспечивал более ровное основание, и мы могли экспериментировать с координацией и настройкой.

ЭР: Какова была реакция Ваших пациентов, когда Вы садились лицом к лицу с ними? Не приходили ли они на психотерапию, ожидая увидеть типичного психоаналитика?

ЛП: Они ничего не знали.

ЭР: Не знали? Так это был наивный народ?

ЛП: В значительной степени. Были и другие, которые очень интересовались и приветствовали это. На самом деле, когда я сидела за спиной пациента, я вязала; в противном случае я должна была курить сигареты, как делал Фриц. Я курила очень немного, меньше полпачки в день, и уже бросила, около пятнадцати лет назад.

ЭР: Я помню: рука и сигарета.

ЛП: Мне кажется, он прожил бы на десять лет дольше, если бы не курил.

ЭР: В «Помойном ведре» есть раздел, где он говорит что-то типа: «О чем я действительно должен написать, это о моей проблеме с курением; это моя настоящая проблема».

ЛП: Это проблема урегулирования агрессивной энергии; мышечной энергии, то, что и делает никотин.

ЭР: Он усмиряет агрессивную энергию?

ЛП: Он вмешивается в мышечный тонус, он снижает мышечный тонус. [Поэтому] курят трубку мира.

ЭР: Когда Фриц вернулся с чешской конференции 1936 года отвергнутым, вы начали активно работать над созданием новой терапии, или это происходило постепенно?

ЛП: Мы продолжали все обсуждать. Затем Фриц пошел в армию, с 1942 по 1946, и у него появилось время писать. Он приезжал домой практически каждые выходные, а потом, — как минимум, один-два раза в месяц. Он начал собирать все вместе. Но у нас был друг, который очень помогал нам с английским. Несмотря на то, что он начал изучать язык раньше, английский Фрица был совершенно ужасен. Однако произношение у меня всегда было хуже, а у него — лучше. Выходцы из северной Германии могут лучше говорить по-английски, чем южные немцы.

ЭР: А в Южной Германии Вы откуда?

ЛП: Я из Бадена. Мы лучше говорим по-французски, произношение лучше. [2]

В Южной Африке я чувствовала себя в ловушке душной провинциальной атмосферы, исчезающе малого числа родственных душ, напряжения и угрожающей политической ситуации. Но, не находя выхода, я постепенно поняла, что даже если я вынуждена оставаться в моей единственной собственной комнате, у меня есть стены, заполненные книгами, рояль и классическая литература для фортепиано, и что даже трех жизней не хватит, чтобы все это охватить. Это значительно изменило мою жизнь. В своей практике я начала использовать диалог лицом к лицу и телесное осознание; я писала рассказы и стихи. А с Фрицем мы начали работать над тем, что стало книгой «Эго, голод и агрессия». Именно профессиональная изоляция и заключение заставили нас проявить интерес к нашим собственным ресурсам и мобилизовать творческий потенциал, который до того, в основном, дремал в рамках психоанализа. [5]

ЭР: Что заставило вас покинуть Южную Африку?

ЛП: Несколько причин. Частично, политических. Поскольку Ян Смутс (Премьер-министр ЮАР, автор «Холизма и эволюции») вышел на пенсию, а молодой политик, сорока трех лет, блестящий парень, вундеркинд, который должен был сменить его, внезапно умер от сердечного приступа, ни у кого из Союзной партии (демократической) не было шанса на избрание. Мы знали, что произойдет, потому что националисты трудились вовсю. Они были хорошо организованы, и мы хотели покинуть страну до выборов 1948 года. Фриц уехал в 1946, а я — в 1947. [2]

ЭР: Вы уже были в Америке, когда вышла «Эго, голод и агрессия»?

ЛП: Нет. До того, как ее опубликовали в Англии, она издавалась в Южной Африке. Здесь ее потом долго не издавали, когда Фриц уже был в Исалене, ее опубликовали в Орбит График Пресс. Затем переиздали в Рэндом Хауз. [2]

ЭР: Какова была реакция на эти идеи в Южной Африке?

ЛП: Людьми, хоть что-то понимавшими в этом, были те, с кем мы работали. Они писали очень благосклонные рецензии в газетах, и книгу с энтузиазмом приняли в английском издательстве Аллен & Анвин. Но она не очень хорошо расходилась в Англии, и переиздавать ее там не стали.

ЭР: Вы обучали кого-нибудь в Южной Африке? А Фриц?

ЛП: Мы начали обучение, но позже нам запретили в связи с решением психоаналитической ассоциации (членами которой мы еще были), ограничить круг обучающих теми, кто уже работал в Европе.

ЭР: Называли ли вы это терапией концентрации уже тогда?

ЛП: Тогда мы еще называли это психоанализом. Даже когда мы приехали в Нью-Йорк. Я нашла старые почтовые бланки, где фигурируют наши имена как психоаналитиков. На самом деле название изменилось в 1950, когда вышла «Гештальт-терапия». [2]

ДР: Меня всегда интересовало, как был развит другой плодотворный аспект гештальт-терапии: признание сопротивления как творческой части личности.

ЛП: Изначально это рассматривалось как помощь чему-то. Что помогает? Для чего это хорошо? Что оно делает для Вас? Или, возможно, что оно делало когда-то, а теперь не делает?

ДР: Чья это была концепция? Как она развилась? Можете Вы об этом вспомнить? Творческая природа сопротивления и способы работы с ним. Я думаю, это один из революционных аспектов лечения в гештальт-терапии.

ЛП: На самом деле, я не помню. Работа постоянно обсуждалась нами, так что я, возможно, не смогу вспомнить, кто что подумал первый.

ДР: Когда Вы говорите «нами», кого Вы имеете в виду?

ЛП: Сначала это были Фриц и я, в Южной Африке, и работа над «Эго, голодом и агрессией», где я во всем с ним сотрудничала.

ДР: Каким было ваше общение в те дни? За обеденным столом, за завтраком, под одеялом, где?

ЛП: Это, в основном, была работа по выходным, потому что в те годы, когда Фриц трудился над «Эго, голодом и агрессией», он служил в армии, в военном госпитале возле Потчефстрома, около тридцати миль от Йоханнесбурга. Там он обсуждал свои идеи с коллегами, а по выходным мы говорили о них дома. В это также был вовлечен еще один наш друг, голландский журналист и писатель, который стал нашим ближайшим другом и помогал нам с английским, поскольку письменный английский Фрица был не слишком хорош. Он выучил английский раньше меня, мог лучше меня говорить, но писать на нем я стала гораздо скорее.
ДР: Кто был вашим голландским другом?

ЛП: Его звали Хьюго Постхумоус, но в нашем кругу у него было прозвище Джамбо. Это был очень яркий и интересный человек, говоривший на семи языках.

ДР: Вы упомянули других людей, которые повлияли на развитие идей, появившихся в «Эго, голоде и агрессии».

ЛП: «Холизм и эволюция» Смутса. В то время он произвел сильное впечатление на Фрица. Тот встречался со Смутсом один или два раза, Смутс даже пообещал написать введение для «Эго, голода и агрессии», но потом началась война, и у него, конечно, уже не было времени. Так что нам пришлось обойтись без него.

ДР: В «Эго, голоде и агрессии» вы использовали термин «терапия концентрации»?

ЛП: Мы называли это терапией «концентрации» в противоположность «ассоциации».

ДР: То есть фокус больше был техническим?

ЛП: Да. Это то, что Джендлин сейчас назвал бы фокусированием.

ДР: Кажется, это также всегда было частью континуума осознания. Возьмите то, что пришло к вам, и оставайтесь с этим, скорее, чем просто свободно ассоциировать. Позвольте развиться осознанию, а затем сконцентрируйтесь.

ЛП: Сейчас в гештальт-терапии континуум осознания часто воспринимается неверно, люди говорят, что они практикуют континуум осознания, хотя это может быть просто свободным ассоциированием или свободными диссоциациями, перепрыгиванием от одного к другому. Сейчас я осознаю это. А теперь осознаю то. В действительности, континуум осознания развивается, когда вы убираете или растворяете барьеры, мышечные напряжения, препятствия, фиксированный гештальт. Вы концентрируетесь на фиксированных гештальтах и на том, как вы их фиксируете.

ДР: Когда я слушал некоторые записи Фрица в Исалене, мне казалось, что он использует как раз тот способ, который Вы только что упомянули.

ЛП: Да, я думаю, это ошибка, и Фриц был ориентирован гораздо более аналитически, чем он полагал. Мне кажется, что горячий стул, пустой стул и подведение пациента к собственной интерпретации — это род драматизированной свободной ассоциации.

ДР: В том смысле, что с пустым и горячим стулом он вернулся назад, к кушетке с терапевтом за спиной.

ЛП: В результате он держал себя вне [ситуации] и только указывал направление или отдавал приказы. Частично, это исходило из его допсихиатрического опыта в театре школы Райнхардта.

ДР: И он, в основном, работал с проекцией как главным средством обращения с людьми.

ЛП: Вы можете работать таким образом с относительно здоровыми людьми, но нельзя работать методом пустого стула с людьми, по настоящему больными. Он перестал на самом деле лечить. На семинарах он работал с людьми, которые все были профессионалами, — в основном, опытными профессионалами, которые практиковали несколько лет или уже имели собственных терапевтов и аналитиков. Он просто пропускал людей, если чувствовал, что работать с ними небезопасно. Фриц был генератором, а не тем, кто заботится. У него были удивительные идеи и интуиция, но отсутствовало терпение. [7]

Соединенные Штаты, гештальт-терапия, Пол и Фриц

ЭР: Были ли у вас друзья, пригласившие вас в Нью-Йорк?

ЛП: Нет. Нет. Ничего. Мы уже подавали прошение на иммиграцию до переезда в Южную Африку, но квота для США была полной, и мы не могли поехать. У нас был аффидевит от д-ра Брилла, тогдашнего президента Американской психоаналитической ассоциации.

ЭР: И это способствовало вашему въезду в эту страну?

ЛП: Нет. Позже мы получили другой аффидевит от Карен Хорни, с которой Фриц недолго работал пока она не уехала в Америку. Он работал сначала с ней, а потом с Вильгельмом Райхом.

ЭР: Он упоминает ее совет в одной из своих книг: «Единственный, кто мог бы вам помочь — это Вильгельм Райх».

ЛП: Да. Да!

ЭР: То есть, вы приехали в Америку благодаря Карен Хорни?

ЛП: Мой брат уже был здесь, и он поручился за нас, но сам только что организовал свое дело. Брат начал здесь с десяти марок в кармане (…). [2]

ЭР: Вы приехали в Америку и поселились в Нью-Йорке, в Вест-Сайде?

ЛП: Фриц уже год был здесь. А в течение шести месяцев он был в Канаде, пока не смог получить постоянную визу. Он навещал моего брата; они пригласили его, и он пробыл у них три недели, что было настоящим бедствием. Они советовали ему не селиться в Нью-Йорке из-за сильной конкуренции. Они не имели понятия о нашем профессиональном потенциале.

ЭР: Я полагаю, вы боялись, что потеряетесь в толпе всех этих аналитиков в Нью-Йорке.

ЛП: Поэтому он начал в Нью-Хэвене, и это было худшее, что он мог сделать. В то время место заведующего психиатрическим отделением в Йеле было свободно, и все думали, что он собирается его занять. Так что против него было организовано нечто вроде единого фронта.

ЭР: Он вовлекся в академическую политику?

ЛП: Ну, он не вовлекся, потому что…

ЭР: Его оттеснили?

ЛП: Знаете, его или должны были принять, или он все терял. Он уже был на грани возвращения в Южную Африку, когда на несколько дней заехал в Нью-Йорк и увиделся с Эрихом Фроммом. Тот сказал: » Не знаю, почему вы сразу сюда не приехали. Я гарантирую, что через три месяца у Вас будет практика». У него была практика через три недели.

ЭР: Так что к вашему приезду он уже практиковал.

ЛП: Практиковал и уже был очень занят. Я привезла детей и немедленно начала работать, поскольку Фриц уже не справлялся. В то время нам отправляли пациентов из института Уильяма Алансона Уайта. Фриц дружил с Кларой Томпсон, и та посылала множество людей. Институт Уайта хотел принять его как тренинг-аналитика, но они требовали, чтобы он снова получил медицинское образование и степень в Штатах, потому что его европейская степень была здесь недействительна. Но Фрицу было уже за пятьдесят, и он не собирался больше учиться в школе. В это время, когда идешь в школу, идешь уже как учитель, не как студент. И это, в общем-то, не было обязательным. Тогда мы наладили контакт с Полом Гудманом, имевшим весьма райхианскую ориентацию в то время: он проходил райхианский анализ. И мы познакомились со множеством других людей, Дуайтом Макдональдом и прочими писателями и художниками.

ЭР: Кого Вы помните из этого круга? Продолжали ли вы поддерживать контакт с Эрихом Фроммом?

ЛП: Нет. Нет, пациенты (на самом деле — учащиеся) приходили к нам из института Уайта, те, кто не мог завершить обучающую терапию. Особенно хорошо помню двоих, с которыми я работала, позже они вошли в штат института Уайта. Один из них, умерший в прошлом году, возглавлял школу для детей, больных шизофренией, а в то время был учителем в Кинг Каунти, директором которой был Эллиот Шапиро. От Эллиота к нам пришел целый ряд людей. Эллиот проводил первый тренинг по гештальт-терапии для работников образования.

ЭР: Каким образом стал участвовать Пол Вайсс?

ЛП: Я думаю, по предложению его жены, которая была психиатром в Белльвью и работала с Фрицем. Он стал пациентом Фрица, а позднее работал, в основном, со мной. Тогда целый ряд людей пришел из Белльвью и Кинг Каунти, из Госпиталя администрации для ветеранов и из Коламбии. Из Коламбии приехал Ричард Кицлер; он был психологом коламбийского психиатра, который тоже работал с Фрицем. Доктор Монтегю, он рано умер.

ЭР: Откуда появился Айседор Фром?

ЛП: Айседор пришел как пациент, и я работала с ним несколько лет.

ЭР: Поддерживали ли вы контакт с гештальт-психологами из Новой школы?

ЛП: Они нас полностью отвергли…

ЭР: Это было после публикации «Гештальт-терапии» или до того?

ЛП: До того мы их не знали, а после они нас отвергли.

ЭР: Только потому, что вы использовали слово «гештальт»?

ЛП: Они чувствовали, что «гештальт» был их прерогативой и относился, в основном, к психологии восприятия, в которой я много работала прежде. Моя докторская была посвящена визуальному восприятию.

ЭР: Когда Вы приехали в Америку, а Фриц уже был здесь, считали ли вы оба, что развиваете нечто новое? Витало ли это в воздухе?

ЛП: Витало, потому что «Эго, голод и агрессия» уже была опубликована, и некоторые этим заинтересовались. Затем вышла «Гештальт-терапия». Когда мы организовали Нью-йоркский институт гештальт-терапии, на наш первый в Америке курс пришло сорок человек.

ЭР: Как появилась эта книга, «Гештальт-терапия»?

ЛП: Сначала была рукопись, уже написанная Фрицем, он над ней работал. Я тоже работала над ней, но на тот момент меня вполне устраивало оставить ему всю славу. В «Эго, голоде и агрессии» как минимум две главы я написала полностью: главы о комплексе пустышки и о бессоннице. Он сделал упоминание об этом во введении к первому изданию «Эго, голода и агрессии», но оно было убрано при переиздании в Рэндом Хауз. Друг написал в Рэндом Хауз с просьбой, чтобы они вставили это введение в новое издание, но они отказались.

ЭР: Это выражение признательности еще есть в издании Орбит График Пресс. Итак, у Фрица была рукопись, над которой вы оба работали, и в которой развивались идеи об интроекции, проекции, ретрофлексии и конфлюэнции.

ЛП: Да. Главным образом, экзистенциальное направление. На самом деле, когда мы начинали, мы хотели назвать это «Экзистенциальной терапией», но экзистенциализм тогда, в основном, ассоциировался с Сартром, с нигилистическим подходом, так что мы стали искать другое название. Мне казалось с гештальт-терапией, со словом «гештальт», мы можем встретить определенные трудности. Но Фриц и Пол отвергли мою критику.

Скачать pdf
Наверх